Джордж Гордон, лорд Байрон

«Передай ему мою благодарность…»

 

Честно говорю: не помню, в каком номере «Нового мира», и в каком году, и кто был этот поэт…Если он прочтёт моё признание, пусть не обижается на меня. Главное, мне врезались в память его стихи. Он писал о Байроне, и очень «неказённо» писал: «За Грецию не умирай, // За Англию — тоже не надо»….Стих кончался так, как только и мог кончиться после подобных строк:

 

А если за что умереть

И стоит — так это за строчку.

 

На том и поставить бы точку,

Когда б на него не смотреть…

 

Мне в жизни много раз попадались люди, от которых то и дело слышишь: Гейне был бездарен, Войнич — классический пример, когда плохо написанная вещь покорила мир, а от Байрона сегодня вовсе ничего не осталось…Спорить с такими знатоками бесполезно. Они напоминают доктора Полидори, который не мог вынести, что его пациент — лорд Байрон — великий человек. Доктор написал большую повесть «Вампир», чтобы превзойти крошечный байроновский набросок. Кончил он, судя по всему, самоубийством. Но вот что примечательно: «Вампир» Полидори талантлив! И если причиной смерти автора стало уязвлённое тщеславие, можно сказать одно: ослеплённый завистью, этот человек так и не пощадил в себе то, чего, вроде бы, жаждал больше всего на свете…

 

Много лет Байрон вполне устраивал меня по-русски. Иногда становилось немного неловко перед княжной Мэри, которая читала его по-английски и знает алгебру. Но ещё в студенческие — 80-е, брежневские! — годы меня, к счастью, а также и к несчастью, начала преследовать навязчивая идея: нельзя ли возродить романтизм сегодня, пусть с приставкой «нео»? Взрослый мир эту идею не стал бы даже осмеивать. Напротив, если бы он вообще выслушал её, то очень серьёзно отреагировал бы на мысль, что ему чего-то не хватает. Позже, году в 2000-м, когда ему уже было всё равно, я сделал сообщение о неоромантизме в ИМЛИ, но имя Байрона при этом не звучало. Речь шла об эстафете поколений, о Гофмане и Булгакове, и о том, над чем мы, современные прозаики, должны в энный раз тоскливо задуматься. А Байрон был чем-то само собой разумеющимся, как окружающее этот призрачный остров море. Оно было самодостаточно — ни о чём не заботилось и ничего не боялось. При этом оно отнюдь не было равнодушным — просто умело ждать. Но я всё не понимал…

 

Потом я вдруг решил перевести «Стансы к Августе». Почему именно их, и притом спешно — не могу сказать. Может быть, в них есть какой-то особенный блеск, какого нет больше ни у кого из романтиков. (О Байроне вообще нельзя заметить что-нибудь вроде: «А холодный Мериме сияет, не тускнея»…) Во всяком случае, я уже знал, что перевожу своего Единственного поэта, которому чем больше отдаёшь, тем больше остаётся.

 

И Байрон отблагодарил меня. Когда я наконец нашёл свой неоромантизм, то назвал его проще — «культурным фэнтэзи» (не хочется брать захватанные выражения типа «фэнтэзи с человеческим лицом»). Я начал писать сказочную эпопею о мальчике, который свою волшебную силу находит в поэзии. И кроме рифмованных заклинаний для приключений и битв,  читает и пишет также настоящие стихи. Во второй части эпопеи — «Аксель, Кри и Белая Маска» (2008) — есть эпизод, когда Акселю вместе со своей сестрёнкой Кри нужно пройти по подземной галерее, мимо ряда зловещих статуй. Галерея Снов кажется девочке проклятым местом — и не без оснований. Тогда  Аксель, чтобы отвлечь и успокоить её, читает стихи, поразившие его в книге минувшей ночью: «О нежная сестра моя, лишь ты…» Зря, конечно, она решила, что это посвящено ей, — но зато перестала бояться и прошла галерею до конца. Провожатый обоих детей — скелетик с косой, по имени Смертёнок, — тоже заслушался, а потом лукаво шепнул мальчику:

 

«— Что это было?

Лорд Байрон. «Стансы к Августе», — хмуро сказал Аксель.

— Не знаю, великий ли он поэт, но уж наверняка великий волшебник. Погляди — статуи перестали просыпаться… Я, пожалуй, загляну к нему в гости нынче вечером.

— К кому?

— К Байрону.

— А…— сказал Аксель. И, задержав дыхание, попросил: — Передай ему мою благодарность».

 

Читать перевод …